Ученого не должно оставлять чувство призвания
Май 07, 2019 09:48 Europe/Moscow
8 мая исполнилось 85 лет профессору Наталье Пригариной, доктору филологических наук, заведующей сектором текстологии и публикации памятников и главному научному сотруднику Института востоковедения Российской Академии Наук.
Профессор Пригарина хорошо известна в международном сообществе иранистов своими исследованиями в области истории и теории литературы на языках фарси и урду. Ее перу принадлежат филологические переводы крупнейших поэтов Ирана, Таджикистана, Пакистана, Индии и Афганистана. Почти 12 лет Наталья Ильинична Пригарина была главным редактором журнала «Ирано-Славика». Она автор и научный редактор более двадцати книг, более сотни статей и докладов. И обладатель многих международных наград, в том числе правительственного ордена Пакистана «Звезда достоинства» за лучшую книгу иностранного автора о Мухаммаде Икбале, Международной премии имени Салима Джафри за вклад в изучение литературы на урду, иранской премии «Книга года» за участие в переводе «Маснави» Руми, иранской золотой медали «Лучшему преподавателю персидского языка».
Предлагаем вниманию наших читателей интервью с д-ром Н.И.Пригариной, которое она дала накануне своего дня рождения.
Наталья Ильинична, скажите, пожалуйста, когда вы впервые в жизни осознали, что иранистика – это ваша стезя? И как вы вообще заинтересовались иранской культурой, персидским языком?
В каком-то смысле в иранистику я попала случайно. Среди моих очень близких друзей была семья, в которой в 20-е годы ХХ века отец был торгпредом в Иране от Советского Союза. И из Ирана он привез два каламкара. Один – был с Саади, а другой с Хайямом. Очень красивые. Они у них как занавески провисели всю жизнь в квартире: был ярко-голубой цвет, сидел Саади, были стихи написаны…
И вот этот вкус к Ирану, культ Ирана, его рассказы про Иран дали мне возможность выбрать. Когда я поступала на Восточное отделение филфака МГУ, мне сказали: «Куда ты хочешь – на иранское или на тюркское отделение?» Тогда было только два. Я, не колеблясь и не раздумывая, сказала: «На иранское». И никогда не пожалела об этом. Годы учения были очень интересными. У нас были очень хорошие преподаватели. Были, конечно, свои недостатки, потому что время было очень сложное, литературы мы никакой не получали. Мы читали тексты из позапрошлогодних газет, переписанные от руки.
– А какие это были годы?
Я поступила в 1951-м году, а окончила в 56-м. Я кончала как лингвист по таджикскому языку. Я писала дипломную работу «Категория обстоятельства в таджикском языке». У нас был очень хороший преподаватель таджикского языка – знаменитая Вера Сергеевна Расторгуева, которая внесла огромный вклад в изучение иранских языков, была заведующей отделом иранских языков в Институте языкознания, и к ней я пошла на лингвистику.
А потом так получилось, что у меня было осложнение очень тяжелое послеродовое, я лежала в больнице, в роддоме, и мне дали наушники, чтобы я могла слушать радио. Я услышала лекцию о персоязычной литературе Индии известного индолога Челышева. И тут я подумала: «Вот этим я буду заниматься! Вот это мне интересно». Выздоровев, я пошла к своему учителю Алексею Аркадьевичу Старикову, который в это время работал в Институте мировой литературы, и сказала, что хочу заниматься этой темой. Алексей Аркадьевич очень обрадовался и буквально подпрыгнул до потолка! Ведь он нам он читал экскурс по этой литературе, был большим специалистом по Амир Хосрову Дехлеви. И когда он узнал, что я хочу этой литературой заниматься, и что у меня проскочила искра от этого челышевского доклада, он договорился с Брагинским, с Челышевым, рекомендовал меня. И через некоторое время – в 1960 году – я попала в Институт востоковедения. И потом, при содействии директора Института Бободжана Гафуровича Гафурова мне разрешили сдавать экзамены в аспирантуру. Тему мне предложил Евгений Петрович Челышев. Он сказал: «Займись Икбалом. По литературе им никто не занимается».
Мухаммал Икбал, который родился в 1878 году, а умер в 1938-м, писал на двух языках – он писал по-персидски и на урду. Я стала читать и мне безумно понравились его стихи из поэмы «Машриг»: «Иногда кусочек соломинки попадает в глаз, и ты ничего не видишь, он тебе застилает взор. А иногда ты оба мира – горний и земной – вдруг прозреваешь одним взглядом. И хотя дорога любви долгая и далекая, но она иногда сворачивается, и тогда большой путь можно преодолеть одним вздохом, сказав: «Ах!» - и ты попадаешь в этот мир любви»…
В общем, я сдала такой реферат на тему «Философская лирика Икбала» - он был поэт-философ. На первом курсе аспирантуры давали преподавателя по персидскому языку, который с тобой занимался. Со мной занимался замечательный совершенно человек по фамилии Азер. Он был иранец, эмигрант. Он потом вернулся, кстати сказать, в Иран, и свои дни окончил там. Он был из Мешхеда, полковник. И в свое время поднял там восстание, после чего попал в Россию, с другими эмигрантами. В Москве Азер был сотрудником Института востоковедения. Он сам был поэт, очень любил литературу, и знал традиционное преподавание – как надо учить читать стихи. И стал меня учить, в чем суть этой поэзии. И хотя в годы учебы на филфаке мы занимались чтением стихов, но только с Азером я поняла суть этой поэзии и почувствовала, что я «дома». Это было первое ощущение совершенно невероятного счастья, что, наконец, сошлось: многие года учебы, многие попытки заниматься тем или этим. Наконец-то я нашла «своё»!
- Значит, если говорить о ваших учителях, то Азер был вашим учителем в персидской поэзии, а Стариков вам дал понятие научного подхода к материалу?
Стариков мне привил любовь к этой литературе. Он в голову вложил какие-то основы, которые потом выросли совершенно спонтанно в другом каком-то измерении. Но это связано одно с другим.
- А Расторгуева?
А Расторгуева нас учила грамматике. Ведь восточный язык – трудная вещь: другой шрифт, другие слова. У меня, московской школьницы, никаких ассоциаций не возникало. Это потом уже всё стало родным и близким. А вначале было нелегко, хотя я была отличница, с золотой медалью окончила школу, диплом с отличием получила. Но всё равно мне только показали, что надо учить и к чему надо идти. И когда мне выпал такой счастливый билет – что мне предложили заниматься Икбалом – я считаю, что с этого времени я началась как востоковед.
– За свою долгую научную жизнь вы сделали филологические переводы Руми, Хафиза, Икбала, Галиба…
– Я переводила еще Але-Ахмада…
– Насир Хосрова… т.е. очень многих классиков персидской поэзии. Но, наверно, у вас есть какой-то любимый автор, который оказал на вас судьбоносное влияние?
На самом деле, каждый автор, которого я изучала, что-то во мне менял. Безусловно, огромное влияние на меня оказала личность и философия Мухаммада Икбала. У него была концепция, очень важная для мусульман Индии, а потом ее подхватили и мусульмане Ирана, кстати сказать, – концепция личности, то есть, что человек должен воспитывать в себе черты Божественной личности. Раньше совершенствование души заключалось в том, что человек уничтожал в себе всё человеческое путем воздержания, голодания, молчания, довольствования малым, нищетой, что он уже, в конце концов, считал, что если он приблизится к Богу, то он уже себе не нужен. То есть он, как капля дождя, которая падает в океан, и она уже может мыслить о себе в масштабах океана, что она уже слилась с Божественным началом. Такая цель личностного развития очень сильно отразилась в суфийской, говоря условно, литературе.
А Мухаммад Икбал говорил о том, что человек должен формировать себя как личность для того, чтобы идти навстречу Богу. Но и тогда Бог пойдет ему навстречу! И надо не «сливаться» с Богом, а гореть тем светом, которое излучает Божественное начало. Совершенствовать себя, чтобы стать сильным и гармоничным с этим миром. У Икбала есть очень красивое рассуждение о том, каким должен быть пророк: вот пророк Мухаммед поднялся на небо и находился в присутствии Бога, но потом он вернулся к людям для того, чтобы передать им свой опыт. А один из святых индийских, которого он упоминает, говорит: «Если бы я поднялся на Небо, я бы там остался». Икбал делает вывод, что в этом и есть разница между мистическим и профетическим подходом: мистик весь там, ему ничего не надо, мир ему не нужен. А возвращение Пророка созидательно – ему нужен мир. Это очень креативный подход, который сыграл огромную роль в идеологии восточных народов, и в Индии, и в Иране потом уже, во время революции иранской.
– Следующее, чем я занималась – был Мирза Галиб. Я была влюблена в его поэзию, наслаждалась ею. И книжка, которую я написала, - его биографию, - она, действительно, моя любимая книжка, из того, что я сама написала.
Мирза Асадулла-хан Галиб родился в 1798 году и умер в 1869-м в Дели. Родился в Агре, умер в Дели. Это было тоже двуязычный замечательный поэт. Причем, то, что мы называем «индийским стилем» в персидском литературе, индийцы называют «персидским». У него был очень сложный язык персидской поэзии, и в основном он знаменит своим маленьким диваном (т.е. сборником стихов – А.С.) на урду. Мне пришлось обращаться и к его персидской поэзии, и к поэзии на урду, и к его прозе – у него есть прозаические тексты. И за всем этим стоит потрясающая личность современного человека, который жил еще в средневековом, безусловно, обществе. То есть, общество еще было полно средневековых традиций. Он оказался на стыке двух миров – в то время было Сипайское восстание в Индии (1857-1859), когда стреляли людьми из пушек, индийцами. Его жизнь пришлась на такие вот периоды. Но чудо, конечно, в его стихах. Я считаю, что это поэт мирового масштаба. Его очень хорошо знают афганцы – они вообще очень хорошо знают литературу индийского стиля. Его знают таджики. Наши таджикские коллеги опубликовали его произведения в таджикской графике. Таджики очень хорошо понимают его стихи. Иранцы гораздо хуже его воспринимают, но они тоже его издали. И вот у нас училась в аспирантуре иранская девушка Зохра Мохаммади, которая, как все иранцы, очень любила и хорошо знала поэзию. Когда она прочитала его стихи, она сказала: «Я поражена тем, что такого великого поэта я не читала». Я думаю, что еще будет время, когда иранцы по-настоящему его оценят.
И всю жизнь я мечтала переводить Хафиза! Эта мечта осуществилась, и вот со своими коллегами мы сейчас издали сто газелей в переводе с комментариями к каждому бейту. Хафизом раньше я наслаждалась. А вот эта работа была просто работой грузчиков и чернорабочих, ведь нам надо было истолковать каждое слово, понять ход мысли и не потерять вкуса.
– Но вы не возненавидели Хафиза за эту работу?
(Смеется) Не то, чтобы возненавидели, но мы иногда чувствовали, что у нас кончаются все силы и все ресурсы. Вот сейчас мы работаем над вторым томом. Думали, что мы всё уже рассказали, но выясняется, что ничего подобного! В каждой новой строчке Хафиза есть какая-нибудь новая хитрость, новая ловушка, новая тема для обсуждения. И мы опять каждый бейт комментируем.
Сейчас еще такая замечательная вещь есть: иранцы сделали доступной всю персидскую поэзию в интернете. И мы можем какой-нибудь, комментируя какой-нибудь мотив у Хафиза, допустим, «фиалка» там появляется или какой-то еще оборот, - проверить, как часто он возникал в его стихах. Иногда выясняется, что только один раз. Ну, «фиалка» чаще, правда. И тогда мы можем просто всех его предшественников, которые были, по этому слову просмотреть – восстановить «горизонтальный контекст»: все предшественники Хафиза, все его современники у нас на ладони. Поэтому мы можем узнать, что Хафиз сказал нового, с кем он спорил. Сейчас это называется «интертекстуальная техника», то есть отношения между текстами. Так вот, в персидской литературе это было всегда и играет огромную роль: поэт пишет какие-нибудь стихи, имея всегда в голове всю предшествующую литературу, потому что для того, чтобы стать поэтом в Средние века, он должен был выучить 10 тысяч бейтов, а то и больше, своих предшественников. А со своими современниками он часто вступал в поэтическую перекличку. Хафиз, как правило, оказывается остроумнее и изобретательнее своих оппонентов, он всегда хоть чем-то, но превосходит образец, на который он дает поэтический ответ. Это очень интересная сама по себе работа.
– А вы были в Иране?
– Да. Я была в Иране, это было прекрасно. Конечно, много неожиданного и непривычного. Но самое замечательное в любом путешествии для меня – знакомство и общение с людьми. Иран у меня ассоциируется со знакомством с интеллигентными и интереснейшими людьми, знающими стихи и любящими поэзию. Кстати сказать, в русском магазине ты стихи не почитаешь, а в иранской лавке, видя, что ты любишь стихи, с тобой начинают разговаривать как со своим человеком.
–– Наталья Ильинична, вы являете собой редкий пример женщины-ученого, которая, к тому же, была матерью троих детей и прекрасной женой. И до сих пор вы справляетесь с этими обязанностями – жены, матери, бабушки, насколько я знаю. Как вы совмещали успешную семейную жизнь и напряженную работу ученого?
Это очень серьезная тема, потому что часто говорят о том, что человек «сам со всем справляется». Прежде всего, у меня были помощницы – моя мама, моя бабушка. А потом, когда их не стало, мне очень помогала моя свекровь. Детскими садами мне не довелось пользоваться. Я нашла одну замечательную женщину, с которой мы стали членами семей друг друга, а ее внучка стала подругой моей дочери на всю жизнь. Ну а когда маленькая появилась, то уже моя старшая дочь помогала растить маленькую. Со стороны могло показаться, что я всех эксплуатирую, для того чтобы я могла заниматься своей наукой. Ну, а с другой стороны, все-таки я очень много делала дома – хозяйство было на мне, уход за детьми, ну и всякие другие вещи. Часто бывало, что я, уложив детей, сидела до поздней ночи на кухне, и писала, что-то переводила. Вот так и выкручивалась.
– То есть, вы не отдавали приоритет чему-то одному – науке или только семье, а считали, что главное – это гармонично все это совместить, да?
Я старалась совместить это так, чтобы отдать как можно больше сил своей семье и как можно больше сил своей работе.
Когда-то я занималась художественной гимнастикой, и у нас было такое понятие «работать в полноги». Когда мы тренировались, то кто-то работал «в полноги», а я всегда работала «в полную ногу» и никогда не умела делать что-то в «полноги». Так же и здесь – я делала все, что я могла и там, и там.
– А что бы вы могли посоветовать молодым ученым, которые встали на путь иранистики, востоковедения? Без каких качеств вообще не существует ученого? С чего надо начинать входить в эту профессию?
Мне кажется, что начинать надо с интереса. В человеке должен зародиться какой-то интерес, какой-то импульс, некая тяга к науке. Ну что значит «к науке»? Он захочет узнать какие-то истины, он захочет что-то уметь досконально, быть в чем-то специалистом. Его не должно оставлять чувство «призванности». Вот я чувствую это на молодых людях, которые приходят в науку. Когда они «призваны», то у них всегда будет все хорошо. Это их выбор сделан, исходя из сиюминутности или конъюнктурности, они не будут счастливы. Нужно, чтобы человек радовался тому, что он получает от занятий наукой. Нужно, чтобы он шел на работу, как на праздник. Бывают разные ситуации, конечно. Бывает, что не хватает материала, бывает, что ты не справляешься с материалом. Бывает так называемое «сопротивление материала». Оно очень сильно в наших науках, потому что все это очень далеко. Сейчас немножко стало больше контактов со страной изучения. Можно получить какую-то информацию. Можно работать в библиотеке, туда поехать, еще что-то. Но надо хотеть этого всего, и надо к этому стремиться. Надо работать, и тогда что-то получается. И не стоит приходить в отчаяние, когда что-то не удается. Короче говоря, вот такая жизнь!
Наше радио, «Голос Ирана», поздравляет вас с вашим юбилеем! Желаем вам крепкого здоровья, долгих лет плодотворной научной жизни, хорошего весеннего настроения, и мы ждем ваших книг, статей и новых встреч с вами на волнах нашего радио!
– Спасибо большое, Аида Сергеевна. Буду стараться!
Беседу вела
Аида Соболева
Тэги
