Доктор Лана Раванди-Федай: Цивилизационная идентичность — секрет устойчивости Ирана к давлению

Pars Today - Российский исследователь доктор Лана Раванди-Федай утверждает, что внешнее давление не только не ослабляет Иран, но, наоборот, укрепляет его внутреннюю сплоченность и цивилизационную идентичность.

В этом эксклюзивном интервью с доктором Ланой Раванди-Федай, видным российским историком и старшим научным сотрудником Института востоковедения Российской академии наук, Pars Today представил всесторонний анализ и оценку геополитических изменений в Западной Азии и эскалации напряженности между Ираном, Соединенными Штатами и Израилем. Опираясь на свой обширный академический и исследовательский опыт в области иранистики и региональной истории, она рассматривает нынешний кризис в более широком контексте, с исторической и цивилизационной точки зрения, и считает, что это противостояние нельзя сводить к простому военному конфликту.

В этой беседе Раванди-Фадай обсуждает стратегическое преобразование Ираном Ормузского пролива в инструмент асимметричного сдерживания, повышение геоэкономической устойчивости страны и ключевую роль цивилизационной идентичности в укреплении внутренней сплоченности перед лицом внешнего давления. Она также анализирует назревающее стратегическое сближение между Ираном и Россией, расширение дипломатической роли Китая и тупик западных стратегий сдерживания в меняющемся многополярном миропорядке.
 

Полный текст этого интервью читайте ниже:

Pars Today - Вы описали Ормузский пролив, как « пространство взаимной уязвимости » .  Как Иран превратил этот жизненно важный водный путь из точки уязвимости в стратегический актив для асимметричного сдерживания?

Образно говоря, Иран сделал с Ормузским проливом то, что великие державы всегда пытались сделать со своим географическим положением: превратил уязвимость в инструмент сдерживания.

На первый взгляд, Ормузский пролив кажется одной из слабостей самого Ирана. Значительная часть региональной торговли проходит через этот узкий морской коридор, и любая нестабильность затрагивает не только экономику Ирана, но и интересы его партнеров – прежде всего Китая и других азиатских стран. Однако Тегерану удалось полностью изменить логику этого вопроса.

Иран показал, что Ормузский пролив — это не просто международный морской маршрут, а стратегическое пространство, безопасность которого не может быть обеспечена без учета интересов прибрежных государств, и прежде всего, самих Ирана и Омана. Это достижение считается главным стратегическим успехом Тегерана.

Фактически, Иран создал классическую систему асимметричного сдерживания. Ему не нужно конкурировать с Соединенными Штатами по количеству авианосцев; вместо этого он полагается на ресурсы, которые нельзя быстро нейтрализовать:

• Уникальное географическое положение;
• Обширная береговая линия;
• Противокорабельные ракеты;
• Беспилотные летательные аппараты ( дроны ) ;
• Штурмовые скоростные катера;
• Подземные возможности;
• А также возможность резко повысить стоимость морского страхования и логистики .

Цель Ирана состоит не обязательно в полном закрытии Ормузского пролива, а скорее в том, чтобы сделать цену за оказание давления на Тегеран чрезвычайно высокой и невыносимой. Именно здесь происходит важнейший психологический и вычислительный сдвиг. Долгое время Запад рассматривал Ормузский пролив лишь как потенциальную угрозу; но сегодня стало ясно, что этот водный путь больше не является гипотетическим инструментом, а реальным рычагом для оказания стратегического влияния.

Более того, Ирану удалось расширить свое понимание «Ормузского пролива». Недавние заявления представителей Корпуса стражей исламской революции указывают на то, что Тегеран больше не рассматривает Ормузский пролив как узкую полосу воды, а как обширную стратегическую зону, простирающуюся от Джаска до западной части Персидского залива. Это означает, что вопрос сводится уже не просто к контролю морского движения, а к формированию независимой региональной архитектуры безопасности.

В исторической памяти Ирана этот вопрос имеет глубокое значение. Для страны, изгнавшей португальцев из Ормуза в XVII веке и впоследствии пережившей борьбу за национализацию своей нефтяной промышленности в XX веке, контроль над проливом рассматривается как символ национального суверенитета и продолжения антиколониального движения.

Поэтому я считаю, что Иран превратил Ормузский пролив из уязвимого места в стратегический актив, продемонстрировав, что даже сверхдержава не может гарантировать безопасность этого маршрута, не учитывая интересы Тегерана. В этом и заключается суть асимметричного сдерживания: не в том, чтобы победить врага в прямом бою, а в том, чтобы поднять политические и экономические издержки давления на Иран до неприемлемого уровня. Реальный стратегический ресурс Ирана — это не только нефть или ядерная программа, но и само его географическое положение.

Pars Today -  Вы упомянули, что внешнее давление обычно приводит к укреплению внутреннего фронта Ирана . Как концепция « цивилизационной идентичности » трансформирует эту сплоченность за пределы традиционных политических фракций  в стратегический и устойчивый щит для Ирана?

Если рассматривать Иран исключительно через призму современной политики — то есть, через призму конкуренции элит, выборов или дебатов между прагматиками и фундаменталистами,  то никогда не удастся понять главный источник стойкости этой страны. В критические и судьбоносные моменты Иран действует не просто как государство, а как «цивилизация» с необычайно глубокой исторической памятью. Эта характеристика является одной из важнейших основ его национальной устойчивости и жизнеспособности.

Иранская идентичность формировалась на протяжении тысячелетий и состоит из нескольких взаимосвязанных слоев:

• Древнеиранская концепция мирового управления и справедливого порядка;
• Исламская традиция, и прежде всего, шиитская культура сопротивления угнетению;
• Исторический опыт отражения внешнего давления;
• А также глубокая культурная связь между людьми и их землей, языком и историей .

Именно это многослойное наследие делает политическую структуру Ирана гораздо более устойчивой, чем кажется со стороны.

В обычных условиях в Иране разворачиваются ожесточенные внутренние дебаты и споры о темпах реформ, внешней политике и экономической стратегии. Но когда под угрозой оказываются суверенитет страны и историческая преемственность, эти разногласия отходят на второй план, и в этот момент активируется более глубокий механизм.

Для многих иранцев защита страны означает не просто поддержку конкретного государства или правительства; она также рассматривается как защита следующих ценностей:

• Историческая память;
• Культурное наследие;
• Национальная независимость;
• И право цивилизации на выживание и продолжение своего существования .

Именно поэтому люди с совершенно разными политическими взглядами часто объединяются, и объединяются в противостоянии внешнему давлению.

Иранская история неоднократно подтверждала эту закономерность:

• Сопротивление иностранному вмешательству в XIX и XX веках;
• Движение за национализацию нефтяной промышленности, возглавляемое Мохаммедом Моссадегом;
• Исламская революция;
• И годы санкций и международного давления .

Каждая внешняя угроза укрепляла чувство коллективной ответственности среди иранцев.

С точки зрения стратегии это означает, что главным достоянием Ирана являются не только его вооруженные силы, экономика или географическое положение, но и способность общества рассматривать «защиту страны» как часть своей исторической миссии.

Поэтому я считаю, что цивилизационная идентичность превращает внутреннюю сплоченность Ирана в стратегический щит, поскольку в моменты внешнего давления общество мобилизуется не только вокруг государства, но и вокруг таких идей, как историческая преемственность, культурное достоинство и право на самоопределение. Для Ирана сопротивление — это не просто политическая реакция, а форма сохранения его цивилизационной преемственности.

Pars Today -  С введением в действие Договора о стратегическом партнерстве между Ираном и Россией, представляет ли это сотрудничество постоянный антиколониальный альянс против западной цивилизации или тактическую и временную адаптацию для выживания в условиях санкций? Где проходит грань между этими двумя крайностями?

На мой взгляд, это не временное, тактическое сближение и не классический военно-политический альянс в западном понимании. На самом деле, мы наблюдаем постепенное формирование долгосрочного стратегического партнерства между двумя «государствами-цивилизациями», которые разделяют общую приверженность сохранению национального суверенитета и противостоят диктату политики со стороны иностранных держав.

Действующий в настоящее время «Договор о всеобъемлющем стратегическом партнерстве между Россией и Ираном», несомненно, набрал обороты под давлением санкций. Однако было бы ошибкой сводить его к простой реакции на сложившуюся ситуацию, поскольку корни этого сближения уходят гораздо глубже.

• Во-первых, обе страны придерживаются принципа, согласно которому международный порядок должен быть многополярным и что ключевые мировые решения не должны приниматься одной державой или ограниченной группой стран.
• Во-вторых, и Россия, и Иран обладают богатым историческим опытом противостояния внешнему давлению, санкциям и попыткам ограничить их стратегическую независимость.
• Во-третьих, обе страны рассматривают Евразию как пространство, безопасность которого должна основываться на балансе интересов, а не на гегемонии.

По этой причине я не использую фразу «коалиция против западной цивилизации». Такое восприятие слишком жесткое и излишне идеологизированное. Гораздо точнее было бы описать эти отношения как сотрудничество, направленное на защиту права стран определять собственный путь развития.

Где же проходит грань между тактическим согласованием и стратегическим альянсом?

Эта граница преодолевается, когда сотрудничество выходит за рамки пассивного реагирования на санкции и начинает создавать институциональные и устойчивые механизмы; и именно это мы наблюдаем сейчас. Двустороннее сотрудничество охватывает следующие области:

• Транзитные коридоры, включая Международный транспортный коридор Север - Юг;
• Энергия;
• Банковские отношения и финансовые расчеты;
• Оборонительное сотрудничество;
• Координация по региональным вопросам;
• а также научно-техническое взаимодействие .

Когда правительства начинают совместно строить инфраструктуру будущего, их отношения явно выходят за рамки временных тактических мер.

В то же время важно подчеркнуть, что Россия и Иран — не две совершенно идентичные страны. У каждой свои национальные интересы, политические разногласия и независимые внешнеполитические расчеты. Но в этом, между прочим, и заключается зрелость этого партнерства: эти отношения строятся не на идеологической зависимости, а на совпадении стратегических и долгосрочных интересов.

Таким образом, договор между Россией и Ираном не является ни позиционным союзом ради выживания, ни пактом против какой-либо конкретной цивилизации. Это долгосрочное стратегическое партнерство между двумя независимыми странами, стремящимися укрепить многополярный мировой порядок и защитить свое право определять курс собственного политического и экономического развития. Санкции, безусловно, ускорили сближение между Россией и Ираном, но основа этого партнерства гораздо глубже и базируется на их общем видении построения более справедливого и сбалансированного международного порядка.

ParsToday - Запад всегда рассчитывал на этнические и религиозные разногласия внутри Ирана . Основываясь на вашем исследовании, почему эти этнические группы и общины сопротивлялись притеснениям и эксплуатации со стороны иностранцев?

Иран часто изображают как сложную мозаику этнических, языковых и религиозных сообществ, и это соответствует действительности. В стране проживают персы, азербайджанцы, курды, арабы, белуджи, туркмены и множество других групп. Однако именно здесь западные аналитики совершают фундаментальную ошибку: они видят в этом разнообразии потенциальную слабость, тогда как в историческом опыте Ирана это многообразие давно интегрировано в более широкую национальную и цивилизационную идентичность.

Исторически иранская идентичность формировалась не на основе узкого этнического принципа, а на основе идеи принадлежности к общему культурному и политическому пространству. На протяжении веков различные этнические группы играли важную роль в развитии политической системы Ирана, его армии, а также интеллектуальных и религиозных традиций.

Достаточно вспомнить, что многие из самых видных деятелей иранской политической, культурной и духовной жизни вышли из самых разных регионов и обществ. Это способствовало глубоко укоренившемуся убеждению, что этническое разнообразие идеально совместимо с национальным единством.

Второй ключевой фактор — это «историческая память».

Для большинства иранцев иностранное вмешательство ассоциируется не со свободой и освобождением, а скорее с периодами угнетения, раскола, санкций и попыток ограничить национальный суверенитет. В результате, даже перед лицом социальных и экономических проблем, многие люди неохотно принимают внешние силы в качестве союзников.

Третий фактор кроется в самой структуре иранского общества.

Во многих регионах коренная и местная идентичность органично сосуществуют с национальной идентичностью. Человек может одновременно идентифицировать себя как азербайджанца, курда или араба, и в то же время видеть себя частью более широкого культурного и политического пространства Ирана.

Именно поэтому попытки иностранных государств использовать внутренние разногласия, как правило, имели весьма ограниченный эффект.

Безусловно, Иран сталкивается с экономическими проблемами, внутренними дебатами и широким спектром политических взглядов; однако в условиях внешнего давления для значительной части общества акцент смещается с местных потребностей на более фундаментальный вопрос: «защита национального суверенитета». Именно эта многогранная идентичность является одним из важнейших источников устойчивости Исламской Республики Иран.

Поэтому я считаю, что этническое и религиозное разнообразие в Иране не ослабляет основы его суверенитета, а является неотъемлемой частью его цивилизационной структуры. Большинство этих общин видят себя одновременно хранителями своей самобытной идентичности и частью общего исторического пространства.

В результате внешние попытки использовать эти различия в политических целях часто сталкиваются с более сильным сдерживающим фактором: общим и широко распространенным пониманием ценности национального суверенитета. Однако многообразие Ирана — это не слабость, а, скорее, опора его исторической стойкости.

Pars Today -  Как Ирану удалось найти баланс между революционной идеологией и геоэкономическим прагматизмом и, несмотря на десятилетия « максимального давления » , предотвратить институциональный коллапс и продолжить свой путь развития?

Одна из самых привлекательных черт современного Ирана — это его способность сочетать элементы, которые на первый взгляд кажутся сложными: революционную идеологию, сильные государственные институты и крайне прагматичный подход к экономике и внешней политике.

Многие ожидали, что десятилетия санкций либо заставят Иран отказаться от принципов Исламской революции, либо приведут к постепенному разрушению его институтов; но произошло обратное: система не только сохранилась, но и создала эффективные механизмы адаптации и корректировки.

Ключ к этой загадке, как мне кажется, кроется в том, что в Иране идеология никогда не отделялась от стратегических расчетов. В иранской мысли и трактовке революционный идеал означает, прежде всего, защиту независимости, сопротивление иностранному диктату политики и стремление к суверенитету и технологической самодостаточности. В то же время прагматизм — это также набор инструментов, которые делают возможными выживание и развитие в конкретных исторических условиях.

Именно поэтому Тегеран одновременно способен:

• Вести переговоры с ведущими мировыми державами;
• Углублять отношения с Россией, Китаем и соседними странами;
• Инвестируйте в инфраструктурные проекты;
• Адаптировать свои финансовые механизмы к условиям санкций;
• и поддерживать научно-техническое развитие .

В этом контексте геоэкономическая стратегия Ирана имеет особое значение. Иран продолжает использовать свое уникальное географическое положение на перекрестке Ближнего Востока, Центральной Азии, Южной Азии и Кавказа. Развитие порта Чабахар, транспортного коридора «Север-Юг» и энергетическое сотрудничество с Китаем, Россией, Индией и соседними странами позволяют Ирану превратить свое географическое положение в источник устойчивости.

Институциональный фактор не менее важен. В Иране сформировалась структура, в которой различные правительственные и социальные институты могут расходиться во мнениях относительно тактики, но в моменты кризиса они сохраняют общий стратегический консенсус по вопросам, касающимся национального суверенитета и внутренней безопасности.

Именно это сочетание «идеологической мотивации» и «прагматической адаптации» позволило Исламской Республике выдержать многолетнее давление. Конечно, важную роль сыграла и культура устойчивости общества. Санкции были крайне жесткими, но в то же время стали стимулом для развития импортозамещения (движение «Сделано в Иране»), локализации технологий и создания альтернативных торговых каналов.

Аналогичным образом Ирану удалось объединить революционную идеологию с геоэкономическим прагматизмом. Идеология определяет стратегические цели — а именно, независимость, национальный суверенитет и технологический прогресс, — а прагматизм предоставляет средства для их достижения. Этот синтез и синергия позволили стране оставаться невосприимчивой к институциональному краху и поддерживать свой потенциал развития, несмотря на долгосрочное внешнее давление. Короче говоря, идеология дала Ирану идеал и цель, а прагматизм обеспечил механизмы выживания и роста.

Pars Today - С точки зрения российского аналитика, является ли Иран временным партнером или своего рода « мягкой стратегической глубиной » против НАТО? Почему стабильность и авторитет Ирана жизненно важны для национальной безопасности России?
 

С точки зрения России, Иран давно перестал быть просто